Многие считают книгу
Блэквуда традиционной автобиографией. Для меня такое определение более чем сомнительно.
Выдающийся писатель не просто рассказал об отдельных происшествиях своей
юности, но и попытался передать читателям уникальный мистический опыт. Поэтому
в настоящем издании я отказался от иллюстративного материала, указателей и
подробных примечаний. Если кого-то заинтересуют реальные обстоятельства жизни
Блэквуда в Америке – лучше обратиться к книге Майка Эшли «Элджернон Блэквуд.
Необычайная жизнь». В биографическом повествовании Эшли книга «До тридцати»
рассматривается как документальный источник; там предложены дополнения и
пояснения, раскрыты некоторые ошибки и умолчания мемуариста.
Мне ближе точка зрения
Гэри Лэчмена, который считал «автобиографию» мистическим романом — именно
благодаря этому роману Лэчмен смог развить противопоставление Блэквуда и
Мэйчена в книге «Темная муза». Выводы Лэчмена, впрочем, мне не кажутся убедительными
– и Блэквуд не был таким уж «оптимистом», и «пессимизм» Мэйчена сильно
преувеличен.
Я снабдил текст
немногочисленными комментариями, которые проясняют источники вдохновения
Блэквуда и содержат сведения о ключевых персонажах романа, которые могут быть
неизвестны читателю; если кого-то заинтересует фактография – лучше подождать
русского перевода упомянутой книги Майка Эшли.
Теперь на русский язык
переведены автобиографические повествания двух классиков «темной литературы».
На очереди — трилогия лорда Дансени; впрочем, его книги в большей мере
соответствуют традиционному пониманию автобиографии и для меня представляют
куда меньший интерес, чем мистические и философские повествования Мэйчена и
Блэквуда.
Книжка выйдет в известной серии в ближайшее время - а пока можно прочитать первую главу.
Глава 1
Сильные эмоции, особенно если они пробуждаются
впервые, оставляют яркое воспоминание о той обстановке, в которой возникли. Я ясно
вижу комнату в нью-йоркском пансионе. Я как будто могу дотронуться до деревянной
кровати, до двух газовых рожков рядом с зеркалом, до белой дверцы шкафа, до
железной решетки в стене, сквозь которую проникает теплый воздух, до сломанного
дивана. Из грязных окон открывается прекрасный вид на высокую крышу мюзик-холла
Тони Пастора на 14-й улице, а сбоку видны деревья на Ирвинг-плейс. Грохот
канатных дорог Бродвея, дребезжание их звонков и теперь доносятся до меня в
душном августовском воздухе, когда столбик термометра в тени показывал сто
градусов, а влажность воздуха составляла около 95 процентов. Легко вспоминаются
и мечты о море и горах, которым я тщетно предавался в тех стенах.
Комната, в которой я сейчас пишу,
кажется менее реальной, чем комната в пансионе на 19-й Восточной улице; пансион
принадлежал миссис Бернштейн, немецкой еврейке, муж которой дирижировал
собственным оркестром в ресторане на Второй авеню. Несмотря на то, что прошло
тридцать лет, мне это место видится гораздо отчетливее, чем столовая леди Х,
где я ужинал вчера вечером и где приглашенная мною дама любезно сказала: «Мне очень
понравилась ваша «Голубая лагуна»«[1].
Естественно, я смог без всяких оговорок похвалить вкус дамы, по-прежнему
убежденной, что она подружилась с одаренным автором этого романа. И подобная
ясность деталей, как я уверен, объясняется фактом, что в далекой нью-йоркской
комнате я впервые испытал три новых для себя эмоции, каждая из которых по
отдельности была связана с ужасом.
Ужас оставляет глубокие следы, образы
ужаса выделяются на карте памяти подобно горам. В моем случае ужасы были,
возможно, незначительными, но в возрасте двадцати одного года – а я был исключительно
неопытным двадцатилетним юношей — они казались важными; и тот факт, что ужасы слились
воедино, позволил им выдвинуться на первый план. Этих ужасов было три: ужас
того, что ночь за ночью по моему телу ползали отвратительные паразиты, ужас голода
и ужасное ощущение, что рядом со мной живет и действует преступный и извращенный
разум.
Все, как я уже сказал, сошлось
воедино — и это были совершенно новые ощущения. Слово «теснота» я подчеркну еще
раз; ведь комната была не только самой маленькой и самой дешевой в дешевом
доме, но и нас было трое — трое англичан «под крышей», и рослых англичан вдобавок,
двое из нас были ростом 6 футов 2 дюйма, третий — 6 футов 3 дюйма в носках. Мы
делили эту комнату на протяжении многих недель, по очереди укладываясь спать — двое
на кровати, а один на матрасе, который мы убирали и прятали в шкаф в течение
дня. Госпожа Бернштейн, отказавшись от привычек своего племени, завоевала нашу
привязанность, взяв за проживание всего восемь долларов — это цена за двоих,
включая утренний кофе; и лицо миссис Бернштейн, толстое, доброе, потное,
грязное, после стольких лет сохраняется в моей памяти куда отчетливее, чем лицо
вчерашней дамы, которая так великодушно приняла меня за Де Вера Стэкпула. И
даже звук ее голоса слышится мне так ясно — с еврейской шепелявостью, гортанным
немецким произношением и носовым выговором:
— Я спросу хозяина. Мозет быть, он
позволит вам остаться иссо на неделю.
Что говорил муж, мы так и не узнавали.
Обычно он бывал слишком пьян, чтобы произнести какую-нибудь внятную фразу. Для
нас имело значение, что в тот момент нас не выгнали, и что в конечном итоге
добросердечная женщина получила свои деньги.
Воспоминания о некоторых предметах
в этой комнате сохранились в моем сознании с исключительной четкостью. Если бы
мысленные образы можно было сфотографировать, я бы смог запечатлеть в памяти
идеально точные изображения кровати и газового рожка. С первой у меня связано
воспоминание о паразитах, голоде и довольно нелепом преступнике. Я мог бы
описать эту кровать до мельчайших деталей; я мог бы точно нарисовать ее, вплоть
до резьбы; будь я плотником, я смог бы ее сладить. Всё, что я пережил в этой
кровати, все физические и душевные муки, тщетные упования и отчаяние, надежды и
страхи, одиночество, лихорадочные мечты — эта ужасная аура все еще висит в
воздухе между грязным коричневым полом и сломанным диваном, как будто это происходило
вчера. Я вижу, как высокий мужчина проходит мимо, одним глазом поглядывая на
меня, а другим — на дверь, на ходу медленно открывая опасную бритву. Я вижу,
как сужаются голубые глаза на его бледном лице, как предательски и трусливо
кривятся его губы в ухмылке. Я вижу, как он спит рядом со мной, словно ребенок,
и прикасается ко мне. В темноте, думая, что я сплю, он крадется по комнате босиком,
чтобы забрать признание в подлоге, которое я заставил его подписать; я все еще
вижу его смутный силуэт и даже слышу его шаги — мелкий негодяй, сам того не
подозревая, направляется прямиком в тюрьму.
Кровать, таким образом, живо
запечатлелась в моей памяти. По контрасту с ней, возможно, не столь резкому и
вызывающему более приятные ощущения, в памяти всплывает другое место ночлега в
Нью-Йорке — скамейка в Центральном парке. Здесь, однако, юмористическая сторона
моих приключений смягчает картину, хотя в то время юмор не мог смягчить
поперечные железные подлокотники, из-за которых невозможно было удобно вытянуться.
Здесь не было и намека на ужас. Но точные и детальные воспоминания стираются.
Бродяги, которые делили со мной это ложе, были верными спутниками, даже в
некотором роде товарищами, и не нужно считать их обязательно преступными или
униженными. Они были «начеку» почти так же, как и я, и гораздо проворнее меня
научились внезапно выпрямляться, когда к нам приближались шаги ночного
полицейского патруля. Я не мог знать, каким размышлениям предавались мои спутники,
но полагал, что они переносились в прошлое, в какую-нибудь чистую комнату с
мягкой белой кроватью, возможно, думали о гротескной фигуре, обладающей огромной
властью, о сиделке или няне – точно так же, как мои мысли устремлялись к ночной
детской в поместье Крейфорд, Кент. То, что «спальные места», которые я выбирал,
находились рядом с качелями, возможно, добавляло еще один штрих к образу детства.
В любом случае, это воспоминание
приятнее, чем воспоминание о постели на 19-й Восточной улице, хотя оно и не
такое отчетливое. Прохладный свежий воздух, роса, звезды, запах земли и листьев
— все это было чистым, и на рассвете никто не спрашивал о деньгах. И все же два
воспомиинания — о кровати и о скамье — каким-то образом связаны в моем
сознании, одно неизменно влечет за собой другое; и, вероятно, благодаря им,
теперь меня не беспокоит ни одна кровать, какой бы бугристой или продавленной
она ни была, ни в поездах, ни в отелях, ни в ночлежных домах. С тех пор я спал
в самых странных местах — высоко в горах Кавказа, на берегах Черного моря, в египетской
пустыне, на берегах Дуная, в Шварцвальде и Венгрии, — но каждый раз, когда я пытался
устроиться поудобнее, возвращались воспоминания о кровати и скамье, и только
сон мог прогнать их.
Газовые рожки также отчетливо
встают у меня перед глазами, и они связаны с болью и изнурением от голода; не
от истинного истощения, а от многих недель и месяцев недоедания, вызванного одноразовым
питанием. Связь между голодом и газовыми рожками может показаться отдаленной.
Однако именно на газовых рожках мы научились крепить металлические крышки,
благодаря чему пламя нагревало легкую жестянку. Таким нехитрым способом мы
кипятили воду для чая без молока и варили кашу, а когда каши не было,
подогревали воду с добавлением сушеных яблок. Я помню тот день, когда мы обнаружили,
что гораздо экономичнее сначала съесть кусочки сушеного яблока, а затем запить
их горячей водой, благодаря чему яблоки так приятно разбухают в желудке. Таким
образом, трапеза получалась более внушительной, и ложное чувство сытости
сохранялось дольше, ощущение полного желудка было приятным, голод отступал, и
результат, пусть и недолговременный, по крайней мере, позволял заснуть.
Есть и другие детали той убогой
нью-йоркской комнаты, которые до сих пор сохраняют свою первоначальную
неприятную отчетливость, и в каждой из них таится призрак — почти неодолимый
призрак — эмоции, которая неизгладимо запечатлелась в памяти. Однако об этих деталях
лучше всего рассказать в надлежащем месте и в нужное время. А сначала следует сообщить,
как мы оказались там.
[1] Роман Генри Де Вера Стэкпула
(1863-1951), изданный в 1908 году.
Глава 1
Сильные эмоции, особенно если они пробуждаются
впервые, оставляют яркое воспоминание о той обстановке, в которой возникли. Я ясно
вижу комнату в нью-йоркском пансионе. Я как будто могу дотронуться до деревянной
кровати, до двух газовых рожков рядом с зеркалом, до белой дверцы шкафа, до
железной решетки в стене, сквозь которую проникает теплый воздух, до сломанного
дивана. Из грязных окон открывается прекрасный вид на высокую крышу мюзик-холла
Тони Пастора на 14-й улице, а сбоку видны деревья на Ирвинг-плейс. Грохот
канатных дорог Бродвея, дребезжание их звонков и теперь доносятся до меня в
душном августовском воздухе, когда столбик термометра в тени показывал сто
градусов, а влажность воздуха составляла около 95 процентов. Легко вспоминаются
и мечты о море и горах, которым я тщетно предавался в тех стенах.
Комната, в которой я сейчас пишу,
кажется менее реальной, чем комната в пансионе на 19-й Восточной улице; пансион
принадлежал миссис Бернштейн, немецкой еврейке, муж которой дирижировал
собственным оркестром в ресторане на Второй авеню. Несмотря на то, что прошло
тридцать лет, мне это место видится гораздо отчетливее, чем столовая леди Х,
где я ужинал вчера вечером и где приглашенная мною дама любезно сказала: «Мне очень
понравилась ваша «Голубая лагуна»«[1].
Естественно, я смог без всяких оговорок похвалить вкус дамы, по-прежнему
убежденной, что она подружилась с одаренным автором этого романа. И подобная
ясность деталей, как я уверен, объясняется фактом, что в далекой нью-йоркской
комнате я впервые испытал три новых для себя эмоции, каждая из которых по
отдельности была связана с ужасом.
Ужас оставляет глубокие следы, образы
ужаса выделяются на карте памяти подобно горам. В моем случае ужасы были,
возможно, незначительными, но в возрасте двадцати одного года – а я был исключительно
неопытным двадцатилетним юношей — они казались важными; и тот факт, что ужасы слились
воедино, позволил им выдвинуться на первый план. Этих ужасов было три: ужас
того, что ночь за ночью по моему телу ползали отвратительные паразиты, ужас голода
и ужасное ощущение, что рядом со мной живет и действует преступный и извращенный
разум.
Все, как я уже сказал, сошлось
воедино — и это были совершенно новые ощущения. Слово «теснота» я подчеркну еще
раз; ведь комната была не только самой маленькой и самой дешевой в дешевом
доме, но и нас было трое — трое англичан «под крышей», и рослых англичан вдобавок,
двое из нас были ростом 6 футов 2 дюйма, третий — 6 футов 3 дюйма в носках. Мы
делили эту комнату на протяжении многих недель, по очереди укладываясь спать — двое
на кровати, а один на матрасе, который мы убирали и прятали в шкаф в течение
дня. Госпожа Бернштейн, отказавшись от привычек своего племени, завоевала нашу
привязанность, взяв за проживание всего восемь долларов — это цена за двоих,
включая утренний кофе; и лицо миссис Бернштейн, толстое, доброе, потное,
грязное, после стольких лет сохраняется в моей памяти куда отчетливее, чем лицо
вчерашней дамы, которая так великодушно приняла меня за Де Вера Стэкпула. И
даже звук ее голоса слышится мне так ясно — с еврейской шепелявостью, гортанным
немецким произношением и носовым выговором:
— Я спросу хозяина. Мозет быть, он
позволит вам остаться иссо на неделю.
Что говорил муж, мы так и не узнавали.
Обычно он бывал слишком пьян, чтобы произнести какую-нибудь внятную фразу. Для
нас имело значение, что в тот момент нас не выгнали, и что в конечном итоге
добросердечная женщина получила свои деньги.
Воспоминания о некоторых предметах
в этой комнате сохранились в моем сознании с исключительной четкостью. Если бы
мысленные образы можно было сфотографировать, я бы смог запечатлеть в памяти
идеально точные изображения кровати и газового рожка. С первой у меня связано
воспоминание о паразитах, голоде и довольно нелепом преступнике. Я мог бы
описать эту кровать до мельчайших деталей; я мог бы точно нарисовать ее, вплоть
до резьбы; будь я плотником, я смог бы ее сладить. Всё, что я пережил в этой
кровати, все физические и душевные муки, тщетные упования и отчаяние, надежды и
страхи, одиночество, лихорадочные мечты — эта ужасная аура все еще висит в
воздухе между грязным коричневым полом и сломанным диваном, как будто это происходило
вчера. Я вижу, как высокий мужчина проходит мимо, одним глазом поглядывая на
меня, а другим — на дверь, на ходу медленно открывая опасную бритву. Я вижу,
как сужаются голубые глаза на его бледном лице, как предательски и трусливо
кривятся его губы в ухмылке. Я вижу, как он спит рядом со мной, словно ребенок,
и прикасается ко мне. В темноте, думая, что я сплю, он крадется по комнате босиком,
чтобы забрать признание в подлоге, которое я заставил его подписать; я все еще
вижу его смутный силуэт и даже слышу его шаги — мелкий негодяй, сам того не
подозревая, направляется прямиком в тюрьму.
Кровать, таким образом, живо
запечатлелась в моей памяти. По контрасту с ней, возможно, не столь резкому и
вызывающему более приятные ощущения, в памяти всплывает другое место ночлега в
Нью-Йорке — скамейка в Центральном парке. Здесь, однако, юмористическая сторона
моих приключений смягчает картину, хотя в то время юмор не мог смягчить
поперечные железные подлокотники, из-за которых невозможно было удобно вытянуться.
Здесь не было и намека на ужас. Но точные и детальные воспоминания стираются.
Бродяги, которые делили со мной это ложе, были верными спутниками, даже в
некотором роде товарищами, и не нужно считать их обязательно преступными или
униженными. Они были «начеку» почти так же, как и я, и гораздо проворнее меня
научились внезапно выпрямляться, когда к нам приближались шаги ночного
полицейского патруля. Я не мог знать, каким размышлениям предавались мои спутники,
но полагал, что они переносились в прошлое, в какую-нибудь чистую комнату с
мягкой белой кроватью, возможно, думали о гротескной фигуре, обладающей огромной
властью, о сиделке или няне – точно так же, как мои мысли устремлялись к ночной
детской в поместье Крейфорд, Кент. То, что «спальные места», которые я выбирал,
находились рядом с качелями, возможно, добавляло еще один штрих к образу детства.
В любом случае, это воспоминание
приятнее, чем воспоминание о постели на 19-й Восточной улице, хотя оно и не
такое отчетливое. Прохладный свежий воздух, роса, звезды, запах земли и листьев
— все это было чистым, и на рассвете никто не спрашивал о деньгах. И все же два
воспомиинания — о кровати и о скамье — каким-то образом связаны в моем
сознании, одно неизменно влечет за собой другое; и, вероятно, благодаря им,
теперь меня не беспокоит ни одна кровать, какой бы бугристой или продавленной
она ни была, ни в поездах, ни в отелях, ни в ночлежных домах. С тех пор я спал
в самых странных местах — высоко в горах Кавказа, на берегах Черного моря, в египетской
пустыне, на берегах Дуная, в Шварцвальде и Венгрии, — но каждый раз, когда я пытался
устроиться поудобнее, возвращались воспоминания о кровати и скамье, и только
сон мог прогнать их.
Газовые рожки также отчетливо
встают у меня перед глазами, и они связаны с болью и изнурением от голода; не
от истинного истощения, а от многих недель и месяцев недоедания, вызванного одноразовым
питанием. Связь между голодом и газовыми рожками может показаться отдаленной.
Однако именно на газовых рожках мы научились крепить металлические крышки,
благодаря чему пламя нагревало легкую жестянку. Таким нехитрым способом мы
кипятили воду для чая без молока и варили кашу, а когда каши не было,
подогревали воду с добавлением сушеных яблок. Я помню тот день, когда мы обнаружили,
что гораздо экономичнее сначала съесть кусочки сушеного яблока, а затем запить
их горячей водой, благодаря чему яблоки так приятно разбухают в желудке. Таким
образом, трапеза получалась более внушительной, и ложное чувство сытости
сохранялось дольше, ощущение полного желудка было приятным, голод отступал, и
результат, пусть и недолговременный, по крайней мере, позволял заснуть.
Есть и другие детали той убогой
нью-йоркской комнаты, которые до сих пор сохраняют свою первоначальную
неприятную отчетливость, и в каждой из них таится призрак — почти неодолимый
призрак — эмоции, которая неизгладимо запечатлелась в памяти. Однако об этих деталях
лучше всего рассказать в надлежащем месте и в нужное время. А сначала следует сообщить,
как мы оказались там.
[1] Роман Генри Де Вера Стэкпула
(1863-1951), изданный в 1908 году.
Комментариев нет:
Отправить комментарий