суббота, 30 декабря 2017 г.

Э.Ф. Бенсон. Человек, который зашел слишком далеко

Вашему вниманию представляется один из лучших рассказов классика сверхъестественной литературы Э.Ф. Бенсона (1867-1940). Впервые опубликованный в 1904 году, он вошел в авторский сборник "Комната в башне и другие рассказы" (1912) и неоднократно включался в различные антологии. Перевод С. Тимофеева - из первого тома собрания сочинений Э.Ф. Бенсона, которое выходит в серии "Книга Чудес". Приятного чтения!

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗАШЕЛ СЛИШКОМ ДАЛЕКО


Маленькая деревушка Сен-Файтс приютилась среди лесов на северном берегу реки Фавн, в графстве Гемпшир, прижавшись к старенькой нормандской церкви, словно бы служившей ей защитой от фей и фейри, троллей и «маленького народца», которые, как можно было предположить, избрали местом своего обитания огромные пустые пространства Нью-Фореста и с наступлением темноты выбирались из тайных убежищ вершить темные делишки. Покинув ее пределы, вы можете избрать любое направление (конечно, если вы не отправитесь в сторону большой дороги, ведущей в Брокенхерст) и гулять длинными летними вечерами, не встретив ни признака человеческого жилья, ни единой человеческой души.

Дикие косматые пони лишь на мгновение, пока вы проходите мимо, оторвутся от пышной травы, пугливые белые кролики поспешат юркнуть в норку, серая гадюка, быть может, пресечет ваш путь волнообразным движением вереска, а невидимые птицы заливаться в кустах, — но ничего, что указывало бы на присутствие человека, не встретится на вашем пути в течение дня. Но вы не будете чувствовать себя в одиночестве, особенно теплым летним вечером, когда солнечные лучи будут играть на крыльях бабочек, а воздух наполнен лесными звуками, объединившимися, подобно различным инструментам в оркестре, в великую симфонию ежегодного июньского фестиваля.
Ветер, шепчущий среди березовых ветвей и вздыхающий между елями; пчелы, снующие в кустиках вереска, занятые добычей благоуханного нектара, множество птиц, щебечущих в зеленом храме леса, созданном Природой, ворчливый голос реки на перекатах, лопающиеся в водоворотах пузыри, журчание и плавная речь воды на изгибах, создают ощущение, что вы не один, а в окружении многочисленных спутников.
Тем не менее, как это ни странно, хотя и представлялось, что благотворное и ободряющее воздействие целительного воздуха и обширных лесов было лучшим подарком для человека, в той мере, в какой Природа вообще может оказывать на него влияние, для человека, который за прошедшие века научился противостоять ее переменчивому климату своими комфортными жилищами, обуздал стремительные потоки и заставил их озарять светом улицы своих городов, прорубил туннели в скалах и покорил ее просторы, жители Сен-Файта не очень радовались этому подарку и старались не показываться в лесу после наступления темноты. Ибо, не смотря на тишину и одиночество, сопутствующие ночи, кажется, что человек может вдруг обнаружить себя в компании, которой вовсе не будет рад, и хотя ни один из жителей не сможет ясно припомнить ни одного случая, связанного с оккультными явлениями, вера в них широко распространена. Я слышал только одну внятную историю, — рассказ о чудовищном козле, который носился с дьявольским весельем меж деревьев по сумрачным местам, и она, вероятно, каким-то образом связана с той историей, обрывки которой я попытался собрать воедино. Она хорошо известна; все еще помнят молодого художника, скончавшегося не так давно, молодого человека, по словам знавших его, обладавшего удивительной привлекательностью, так что даже суровые мужские лица разглаживались и светлели, когда они говорили о нем. Его дух, говорили они, «прогуливается» у реки и в лесу, который он так любил, навещает дом на краю деревни, в котором он жил, и сад, в котором его нашли мертвым. Мне кажется, что именно с этой даты лес и стал считаться прибежищем ужаса.
Как уже было сказано, я собрал отдельные фрагменты истории воедино. Частично это были рассказы жителей деревни, но в основном — Дарси, который был не только моим другом, но и другом того человека, о котором пойдет речь.
Стояла середина лета, солнце на чистом, без единого облачка небе, клонилось к закату, наступал вечер, тихий, спокойный, чудесный.
Буки, с западной стороны Сен-Файта, протянувшиеся на несколько миль в направлении вересковой возвышенности, уже отбрасывали тени на красные крыши деревенских домов, а шпиль старой церкви, господствовавший над ними, выглядел подобно пылающему оранжевым огнем персту, указующему в небо. Река Фавн, несшая свои воды в низине, окрашенные предзакатной синью, лениво сворачивала к опушке леса и ныряла под грубый дощатый мостик в конце сада крайнего деревенского дома, пройдя по которому и миновав плетеную калитку, вы оказывались в лесу. Вынырнув из-под мостика, речка, окрашенная в малиновый цвет лучами заходящего солнца, несла свои воды дальше и терялась среди лабиринта деревьев в отдалении.
Тень еще не коснулась домика на краю деревни, и лужайка, спускавшаяся к реке, искрилась в солнечных лучах. Садовая дорожка, выделяясь яркой линией гравия, пересекала сад посередине и вела к кирпичной беседке, наполовину скрытой купами вьющихся роз и пурпурными звездами клематисов. В конце ее, между двумя столбами, был натянут гамак, а в нем расположился человек.
Дом располагался несколько в стороне от деревни, и соединялся с ней дорожкой, шедшей через поле, по обеим сторонам которой высились ароматные копны сена.
Это был невысокий, в два этажа, дом, подобно саду, увитый цветущими вьющимися розами. Узкую каменную террасу ограждал палисадник, с раскинутым над ним тентом, на террасе проворный слуга накрывал стол к ужину. Быстро покончив со своей работой, он зашел в дом, а затем снова появился с большим грубым банным полотенцем на руке. С ним он и отправился к гамаку в беседке.
— Почти восемь, сэр, — сказал он.
— Мистер Дарси уже пришел? — раздался голос из гамака.
— Нет, сэр.
— Если я не успею вернуться к тому времени, когда он придет, скажи ему, что я решил искупаться перед ужином.
Слуга вернулся в дом, и через мгновение или два Фрэнк Холтон принял сидячее положение, а затем соскользнул на траву. Он был среднего роста и обладал стройной фигурой, но гибкость, легкость и изящество его движений производили впечатлений большой физической силы; об этом свидетельствовало даже то, как он поднялся с гамака. Его лицо и руки были очень смуглыми, или от постоянного воздействия ветра и солнца или же, о чем говорили черные волосы и темные глаза, по причине некой примеси южной крови. Голова небольшая, лицо — изысканной красоты греческой статуи, в то время как гладкость кожи заставила бы вас подумать, что перед вами подросток или совершенный юнец. Но нечто, приходящее с жизненным опытом, казалось противоречащим подобной мысли, и вы встали бы в тупик, пытаясь определить его возраст, однако в следующий момент вы переставали думать об этом, и смотрели на этот славный образчик юношеского возмужания с невольной гордостью за мужскую часть человечества.
Одежда его состояла, как того требовали сезон и погода, из рубашки с открытым воротом и фланелевых брюк. На его голове, покрытой короткими, несколько всклокоченными волосам, не было ничего, когда он спускался к расположенной внизу купальне. На некоторое время наступила тишина, затем раздался громкий всплеск потревоженной воды, а еще мгновение спустя, радостный крик, когда он поплыл вверх по течению, уверенно рассекая стремнину. После пятиминутной борьбы, он перевернулся на спину, раскинул руки, и, расслабившись, целиком отдался на волю течению. Глаза его были закрыты, а наполовину приоткрытые губы что-то шептали.
— Мы едины, — говорил он себе, — река и я, я и река. Ее прохлада, ее всплески — это я, и водные растения, и волны — это тоже я. Моя сила, мое тело — это не я, это — река. Мы с тобой одно целое, одно целое, любимый Фавн.
Четверть часа спустя он снова появился на лужайке, одетый, как и прежде, его волосы высохли, и превратились в аккуратные черные кудри. На мгновение он задержался, оглянувшись на поток и улыбаясь, как улыбаются близкому другу, затем направился к дому. Одновременно с ним около двери на террасу показался слуга, а в саду человек, который, казалось, был на полпути к четвертому десятку своих лет. Он и Фрэнк увидели друг друга сквозь кусты и заросли, и, ускорив шаги, встретились лицом к лицу вблизи угла садовой стены, среди сирени.
— Мой дорогой Дарси, — воскликнул Фрэнк, — я так рад тебя видеть.
Его приятель с изумлением взглянул на него.
— Фрэнк! — в свою очередь воскликнул он.
— Да, это мое имя, — ответил тот, улыбнувшись, — что случилось?
Дарси взял его за руку.
— Что ты с собой сделал? — спросил он. — Ты выглядишь как мальчишка.
— У меня есть много, что тебе сказать, — сказал Фрэнк. — Многое, во что трудно поверить, но я клянусь тебе:
Он внезапно замолчал и поднял руку.
— Тише. Слышишь, это мой соловей, — прошептал он.
Приветливая улыбка, которой он приветствовал своего друга, исчезла с его лица, на нем отразилось нечто вроде изумления, как если бы влюбленный неожиданно услышал голос своей возлюбленной.
Губы слегка приоткрылись, обнажив ровный ряд ослепительно белых зубов, взгляд застыл и был устремлен, как показалось Дарси, на что-то недоступное видению обыкновенного человека. А потом птица, видимо, чего-то испугавшись, замолчала.
— Да, мне есть что тебе рассказать, — сказал он. — Я в самом деле рад видеть тебя, но ты выглядишь бледным и опустошенным; было бы не удивительно, если бы это оказалось лихорадкой. Сейчас июнь, ты останешься здесь, пока не в состоянии будешь начать снова работать. По крайней мере, на два месяца.
— Ах, может быть я и надоедлив, но не до такой степени.
Фрэнк взял его под руку, и они пошли по траве.
— Надоедлив? Разве я сказал что-либо подобное? Когда ты мне надоешь, я обязательно скажу тебе об этом, но ведь тебе известно, что когда мы работали в студии, то никогда не надоедали друг другу. Как только ты поправишься, мы снова вернемся к работе. Пройдемся к реке, а потом поужинаем.
Дарси достал портсигар, раскрыл его и протянул другу.
Фрэнк рассмеялся.
— Нет-нет. Кажется, когда-то я действительно курил. Как странно!
— Бросил?
— Не помню. Наверное, да. Во всяком случае, сейчас я не курю. Это все равно, что есть мясо.
— Курение принесено в жертву на алтарь вегетарианства?
— Жертва? — спросил Фрэнк. — Приносить в жертву вот таких?
Он остановился на берегу и присвистнул. В следующий момент камышница молнией метнулась над потоком и подбежала к его ногам. Фрэнк очень нежно взял ее в руки и погладил по голове, а птица припала к его груди.
— В порядке ли твой дом в зарослях камыша? — чуть нараспев произнес он. — В порядке ли хозяйка и как чувствуют себя соседи? Возвращайся домой, дорогая, — и он подкинул ее в воздух.
— Должно быть, она ручная, — пробормотал Дарси, слегка сбитый с толку.
— Наверное, так оно и есть, — произнес Фрэнк, проследив ее полет.
Во время ужина Фрэнк главным образом расспрашивал приятеля, которого не видел в течение шести лет, о современных течениях в искусстве и его личных достижениях. Те шесть лет, которые они не виделись, были годами взлетов и падений Дарси, он успел сделать себе имя как портретист, устраивал выставки и в последнее время стал чрезвычайно модным, а потому обладал ограниченным запасом свободного времени. Около четырех месяцев назад он пережил тяжелый приступ брюшного тифа, важным результатом чего для нашей истории и стало его появление в этом уединенном месте.
— Да, у тебя есть все, — сказал Фрэнк, когда приятель закончил свой рассказ. — Я всегда знал, что ты всего добьешься. В перспективе членство в академии реального искусства. Деньги? У тебя их в достатке, я полагаю. Но, Дарси, что хорошего было у тебя за все эти годы? Что не относится к преходящему. Чему ты научился? Я не имею в виду Искусство. Даже я мог бы достичь подобного результата.
Дарси рассмеялся.
— Научился? Мой дорогой, все, чему я научился за эти шесть лет, ты, можно сказать, знал еще с пеленок. Твои старые картины стоят бешеных денег. Ты больше не рисуешь?
Фрэнк покачал головой.
— Нет, я слишком занят, — ответил он.
— Чем? Пожалуйста, расскажите. Это то, о чем меня постоянно спрашивают.
— Чем? Думаю, ты скажешь, что я ничего не делаю.
Дарси взглянул на цветущее молодое лицо приятеля.
— Конечно, это твое дело, чем себя занять, — сказал он. — Но мне хотелось бы знать. Ты читаешь? Ты учишься? Мне помнится, ты говорил, что все мы сделаем — люди искусства, я имею в виду — очень хорошо, если будем изучать одно человеческое существо из года в год, не отвлекаясь на других. Ты занимаешься этим?
Фрэнк снова покачал головой.
— Я имел в виду именно то, что сказал, — ответил он. — Я ничего не делаю. И тем не менее я никогда не был так занят, как сейчас. Взгляни на меня, я сильно изменился со времени нашей последней встречи?
— Ты на два года моложе меня, — сказал Дарси, — если только я ничего не путаю. То есть, сейчас тебе тридцать пять. Но если бы я не знал тебя прежде, я бы сказал, что тебе двадцать. Но стоила ли отшельническая жизнь в течение шести лет того, чтобы выглядеть на двадцать? Скорее, это присуще женщинам, старающимся сохранить всеобщее внимание.
Фрэнк громко рассмеялся.
— В первый раз в жизни меня сравнивают с этими светскими хищницами, — сказал он. — Нет, мои занятия к этому не имеют никакого отношения — я и в самом деле очень редко задумываюсь над тем, что этот эффект является их побочным следствием. Конечно, если вдуматься, так и должно было быть. Но это не имеет значения. Мое тело и в самом деле помолодело. Но этого мало, я сам стал молодым.
Дарси отодвинул стул и сел боком к столу, глядя в сторону.
— Это случилось по причине твоих занятий? — спросил он.
— Да, это один из аспектов, в той или иной степени. Подумай, что значит молодость! Возможность роста, разума, тела, духа; все растет, набирается сил, наполняется жизнью с каждым днем. Это нечто, противоположное тому, как обычный человек, достигнув расцвета, постепенно начинает ослабевать. Обычный человек, достигнув расцвета, остается в этом состоянии, как известно, десять, может быть, двадцать лет. Но все равно, после того как расцвет достигнут, он медленно, незаметно начинает ослабевать. Этот сигнал телу, разуму, даже возможности творить подается возрастом. Он становится менее энергичным, чем был. Но я, когда достигну своего расцвета — он уже близок — ах, ты сам все увидишь.
На синем бархате неба стали появляться первые звезды, на востоке восходящая луна высветила сизые силуэты деревьев. В воздухе порхали белые ночные бабочки, а кустах слышалась возня ночных животных. Внезапно Фрэнк поднялся.
— Какой величественный момент, — тихо произнес он. — Сейчас более, чем когда-либо прежде, я ощущаю ток вечной жизни вокруг меня, я почти окутан им. Помолчим немного.
Он подошел к краю террасы и смотрел вверх, широко раскинув в стороны руки. Дарси слышал, как он длительным вдохом набирает воздух в легкие, и после длительной паузы вновь выдыхает. Он проделал свое упражнение семь или восемь раз, а затем вернулся к столу.
— Наверное, это будет выглядеть, словно я сошел с ума, — сказал он, — но если ты хочешь услышать самые истинные вещи, которые я когда-либо говорил, то никогда не должен никому рассказывать о том, что услышишь. Давай пройдем в сад, если для тебя не слишком сыро. Никогда прежде я никому не рассказывал того, о чем собираюсь сказать тебе. Это довольно длинная история, на самом деле, но я попытаюсь привести в порядок все, чему научился.
Они проследовали в ароматный полумрак беседки и сели. Фрэнк начал свой рассказ.
— Какое-то время тому назад, если ты помнишь, — сказал он, — мы часто сетовали на недостаток радости в жизни. Многие причины, как мы считали тогда, тому виной, были ли они сами по себе плохие или хорошие. Одна из этих причин — то, что мы называем христианскими добродетелями, отречение, смирение, сострадание, и стремление облегчить страдание; но они легко переходят в свои противоположности, бесполезное отречение, аскетизм ради аскетизма, умерщвление плоти без духовного обновления, страшное и ужасное заболевание, охватившее Англию в средние века, последствием которого в наше время стало пуританство. Это была эпидемия духовной чумы, когда власть захватили невежественные скоты, учившие, что радость, веселье, смех суть дьявольские наваждения, распространявшие доктрины мрака и злобы. Что является самым страшным преступлением? Угрюмое лицо. Это есть истина. Теперь вся моя жизнь, я верил в это, должна наполниться счастьем, мы все созданы для счастья, и одно из проявлений божественной милости — данный нам дар испытывать радость. Я уехал из Лондона, поставил крест на своей карьере, уехал как был, и сделал это потому, что отныне намеревался посвятить свою жизнь культу радости, затратив впустую столько усилий стать счастливым среди людей. Я не считал для себя возможном найти его в общении с другими людьми, в городе слишком много развлечений и работы, слишком много страданий. Поэтому я сделал шаг, вперед или назад — как тебе угодно — и вернулся к Природе, к деревьям, птицам, зверям, всем вещам, преследующим одну-единственную великую цель — слепо следуют врожденному инстинкту быть счастливыми, не стесняясь моралью, законами человеческими и божьими заповедями. Я попытался, если ты сможешь это понять, испытать чистую, первозданную радость, какую невозможно испытать среди людей; вернуться к началам.
Дарси шевельнулся в своем кресле.
— Но что делает птиц и животных счастливыми? — спросил он. — Пища. Еда и спаривание.
Фрэнк тихо рассмеялся.
— Не думаю, чтобы я стал сластолюбцем, — сказал он. — Этой ошибки я не совершил. Сластолюбец носит свое страдание за плечами, оно сжимает его шею и окутывает его ноги подобно плащанице. Может быть я и сумасшедший, это верно, но я не настолько глуп, чтобы проверять это на себе. Я имею в виду нечто, что заставляет щенка самозабвенно играть с собственным хвостом, а кошек совершать ночные прогулки.
На мгновение он замолчал.
— Итак, я вернулся к Природе, — сказал он. — Я осел здесь, в Нью Форесте, не помышляя о возвращении, и стал присматриваться. Это стало первым испытанием, жить здесь тихо, не скучая, терпеливо ждать, быть восприимчивым и внимательным, даже если в течение длительного времени ничего не произойдет. На этой ранней стадии изменения и в самом деле были медленными.
— Ничего не происходило? — спросил Дарси, с нетерпением, с тем твердым неприятием любой новой идеи, которая в представлении англичанина является синонимом глупости. — Но почему в мире что-то должно было происходить?
Сейчас Фрэнк, который, как он знал, был весьма великодушным, но в то же время чрезвычайно вспыльчивым человеком, иными словами, чей гнев мог вспыхнуть без малейшего повода, и угаснуть только под влиянием столь же внезапного импульса доброжелательства, должен был проявить себя в прежнем качестве. И едва Дарси задал свой вопрос, слова извинения уже готовы были сорваться с его языка. В этом, однако, не было необходимости, поскольку Фрэнк рассмеялся тихим, искренним смехом.
— О, как бы я был возмущен несколько лет назад, — сказал он. — Слава Богу, обидчивость одно из тех качеств, от которых мне удалось избавиться. Мне хочется, чтобы ты поверил моему рассказу, — мне действительно этого очень хочется, — а также в то, что твои слова не оказали на меня того воздействия, которое оказали бы прежде.
— Должно быть, твоя отшельническая жизнь не оставила в тебе ничего человеческого, — проворчал Дарси, все еще очень по-английски.
— Я все еще человек, — сказал Фрэнк. — Точнее, более человек, чем человекообразная обезьяна.
— Таков был мой первый поиск, — продолжал он, спустя мгновение, — осмотрительная, но уверенная погоня за радостью, и мой метод, стремление к созерцанию Природы. Что касается мотива, то он, как мне кажется, был чисто эгоистическим, но что касается возможного эффекта, мне казалось, что если радость сможет распространяться среди грядущих поколений живых существ как некогда эпидемии оспы, это будет для них лучшей вещью. Итак, как я уже говорил, я осел и принялся ждать; я наблюдал счастливые события, и тщательно избегал малейшего несчастья, и в конце концов счастье этого мира, поначалу маленькой струйкой, а затем все более широким потоком, хлынуло в меня, и сейчас, мой дорогой друг, если бы я хотя бы вполовину мог поделиться с тобой той радостью, что меня переполняет, днем и ночью, я уверен, ты оставил бы мир, искусство, прежнюю жизнь, и отдался такому же безмятежному существованию. Когда тело человека умирает, оно становится деревьями и цветами. Когда настанет мое время, я постараюсь сделать то же самое со своей душой.
Слуга принес в беседку столик с сифоном, спиртные напитки, поставил на него лампу. Когда Фрэнк говорил, он наклонился к нему, и Дарси, при всем своем здравом уме, мог бы поклясться, что лицо его друга светилось, светилось само по себе. Его темно-карие глаза светились изнутри, беззаботная улыбка ребенка освещала и совершенно преобразила его лицо. Дарси вдруг почувствовал прилив какого-то необъяснимого веселья.
— Валяй, — сказал он, — продолжай. Я чувствую, все, что ты рассказываешь мне, правда. Честно сказать, ты сумасшедший; но это не имеет никакого значения.
Фрэнк снова засмеялся.
— Сумасшедший? — спросил он. — Да, в определенном смысле, если это тебе угодно. Но я предпочитаю называть это здравым смыслом. Впрочем, нет никакого значения, если кто-то называет вещи разными именами. Бог не дает названия своим дарам; Он просто передает их в наши руки; и когда он населял животными Эдемский сад, то привел их к Адаму, чтобы тот дал им имена, какие пожелает.
— Итак, я постоянно наблюдал и изучал вещи, которые дают нам ощущение счастья, — продолжал он, — я был счастлив, я радовался. И в этих поисках, среди Природы, я вдруг обрел нечто большее, чем искал, обрел совершенно случайно. Это сложно объяснить, но я попробую.
Года три назад, утром, я оказался в одном месте, которое покажу тебе завтра. Там пологий берег, покрытый пышной травой, мозаикой теней и солнечного света, а река несет свои струи сквозь заросли камыша. Я сидел на берегу, ничего не делая, просто смотрел и слушал, и вдруг услышал, вполне отчетливо, звук флейты, наигрывавшей странную бесконечную мелодию. Я подумал сначала, что несколько деревенских музыкантов вышли к дороге в поисках скромного заработка. Но вскоре странная, неописуемой красоты мелодия, совершенно очаровала меня.
Она не повторялась и тянулась бесконечно, сладостный пассаж следовал за пассажем, она постепенно нарастала и достигала своей кульминации, а, достигнув, стихала, чтобы через некоторое время достигнуть новой кульминации, и так повторялось снова и снова. Удивленный, я пытался понять, откуда она доносится. Но она доносилась отовсюду, с неба, с реки, из-за деревьев. Это была мелодия жизни. Если бы я был греком, мой дорогой Дарси, я бы сказал, что эти звуки издает Пан, играя на своей свирели, что это голос самой Природы. Это была мелодия жизни, мелодия мироздания.
Дарси был слишком заинтригован, чтобы прервать рассказ, хотя вопрос и вертелся у него на языке, а Фрэнк между тем продолжал.
— В тот момент я испытал ужас, ужас, подобный ночному кошмару; я закрыл уши руками и бросился бежать, пока, задыхаясь, не оказался дома, дрожащий, охваченный паникой. Неосознанно, поскольку в то время я всего лишь везде искал радость, я начал искать ее в Природе, искать контакта с нею. Природа, неведомая сила, Бог, назови это как хочешь, наложили на мое лицо первые следы осенней паутины зрелой жизни. Я увидел это, когда избавился от ужаса и вернулся на то место, где впервые услышал свирель Пана. Но прошло долгих шесть месяцев, прежде чем я снова услышал ее.
— Почему? — спросил Дарси.
— Наверное, потому, что я протестовал, противился, и, что хуже всего, был напуган. Ибо я считаю, нет ничего в мире, что бы так ранило тело, как страх, и нет ничего в мире, что, подобно страху, делало бы душу невосприимчивой. Я был испуган тем, что реально существовало. Неудивительно, что избавившись от страха, я вновь обрел возможность ее воспринимать.   
— По прошествии шести месяцев?
— По прошествии шести месяцев, в одно прекрасное утро, я снова услышал звуки свирели. Тогда я уже не испытывал страха.
С той поры она стала более слышной, более явственной. Теперь я часто слышу ее, теперь я нахожусь в таком единении с Природой, что звуки свирели всегда слышны мне. Мелодия никогда не повторяется, она всегда новая, она богаче, полнее, красивее прежней.
— Что ты подразумеваешь под единением с природой? — спросил Дарси.
— Я не могу объяснить вполне; но, с точки зрения восприятия телесного, это должно выглядеть приблизительно так.
Фрэнк на мгновение вытянулся в кресле, медленно отвел распростертые руки за спину и запрокинул голову.
— Вот так, — сказал он, — непринужденная поза, открытость, спокойствие, восприятие. Только тебе следует проделать это со своей душой.
Затем он снова сел.
— Еще пару слов, — сказал он, — и я больше не буду тебя утомлять. И не стану возвращаться к этой теме, если только ты не будешь задавать никаких вопросов. Мой образ жизни, ты сам сможешь в этом убедиться, вполне естественный. За исключением некоторого количества птиц и зверей, которые общаются со мной, как сегодняшняя камышовка, вот и все. Мы будем гулять, ездить верхом, играть в гольф и беседовать на любые темы, которые тебя интересуют. Но я хочу, чтобы ты узнал, что со мной произошло. И что еще должно произойти.
Он снова сделал паузу, и тень страха промелькнула в его глазах.
— Это будет окончательным откровением, — сказал он, — окончательной ослепительной вспышкой, которая откроет меня, раз и навсегда, полному знанию, полному осознанию и пониманию, что такое я, как и ты, по отношению к существованию. В действительности нет «я», нет «ты», нет «он». Все это является частью одной-единственной вещи, которая и есть существование. Я знаю, что это так, но пока не способен осознать.
— Но это случится, и в тот день, как я понимаю, я увижу Пана. Может быть, я умру, я имею в виду телесно, но это нисколько не заботит меня. Потому что с этого момента меня может ждать вечное существование, бессмертие.
И тогда, постигнув эту великую тайну, ах, мой дорогой Дарси, я стану проповедником Евангелия радости, предоставляя себя как живое доказательство истины моих слов, что пуританство, омраченные религией кислые лица, рассеются, улетучатся и развеются как туман под солнечными лучами. Но сначала мне надобно овладеть всеобъемлющим знанием.
Дарси внимательно взглянул на него.
— Я вижу, ты боишься этого момента, — сказал он. Фрэнк улыбнулся.
— Это так; твоя наблюдательность делает тебе честь. Но когда этот момент настанет, я надеюсь, что не буду испытывать страха.
На некоторое время наступила тишина; затем Дарси поднялся.
— Ты просто заворожил меня своим рассказом, чудный мальчик, — сказал он. — Ты совершенно очаровал меня своей сказкой о фэйри, и я просто вынужден просить тебя поклясться, что это правда.
— Клянусь тебе, это правда, — ответил Фрэнк.
— Теперь я точно знаю, что не усну, — добавил Дарси.
Фрэнк взглянул на него с каким-то мягким выражением, словно не понимая.
— Извини, а в чем, собственно, проблема? — спросил он.
— Уверяю тебя, это так. И я буду очень несчастен, если я не высплюсь.
— Если хочешь, я могу помочь тебе уснуть, — сказал Фрэнк каким-то скучным голосом.
— Пожалуйста.
— Хорошо, отправляйся в постель. Я поднимусь к тебе минут через десять.
После того как друг ушел, Фрэнк погасил лампу и отнес стол на террасу. Затем он быстрыми тихими шагами поднялся по лестнице в комнату Дарси. Тот уже лежал в постели, несколько возбужденный услышанным, и Фрэнк со снисходительной улыбкой, словно перед ним был не взрослый человек, а капризный ребенок, присел на край кровати.
— Взгляни на меня, — сказал он, и Дарси стал смотреть на него.
— В зарослях птицы уснули, — тихо произнес Фрэнк, — стих ветер. Уснуло море, и дыхание прилива не вздымает его грудь. Звезды мерцают, качаясь в великой колыбели Небес, и:
Он вдруг замолчал, осторожно задул свечу и вышел; его друг уснул.
Утро вернуло Дарси способность мыслить трезво, ясно и четко, как солнечный свет, заполнивший его комнату. Медленно, по мере пробуждения, собирал он воедино все воспоминания о вечере, закончившемся, как он уверил себя, сеансом гипноза. Все слилось воедино; странный вчерашний разговор, то, что он полностью поддался влиянию чрезвычайно яркого собеседника, которого прежде знал совершенно другим, его волнение, его восприятие имели такое ошеломляющее воздействие, поскольку частично отвечали его собственным мыслям. А о силе воздействия его друга можно было судить хотя бы по тому, с какой легкостью он погрузил его в сон. Полностью разъяснив себе ситуацию с точки зрения здравого смысла, он спустился вниз к завтраку. Фрэнк был уже там, с аппетитом и вполне буднично воздавая должное большой тарелке каши и стакану молока.
— Ты выспался? — спросил он.
— Да, конечно. Где ты выучился гипнозу?
— На той стороне реки.
— Прошлым вечером ты наговорил много ерунды, — заметил Дарси с упреком в голосе.
— Согласен. Я повел себя легкомысленно. Слушай, я подумал о том, чтобы заказать для тебя утренние газеты. Ты можешь узнавать новости биржи, политики или матчей в крикет.
Дарси внимательно его рассматривал. В утреннем свете Фрэнк выглядел еще свежее, еще моложе, еще жизнерадостнее, чем вечером, и это его вид проделал брешь в броне здравого смысла Дарси.
— Ты самый странный парень из всех, кого мне приходилось видеть, — сказал он. — Мне бы хотелось кое о чем тебя расспросить.
— Пожалуйста, — отозвался Фрэнк.
Следующие день или два Дарси терзал своего друга многочисленными вопросами, пытаясь узнать его воззрения и в чем заключается его критический подход к теории жизни, пока, наконец, не составил себе более или менее ясное представление о его опыте и представлениях. Короче говоря, Фрэнк полагал, что «снимая покровы лжи», как он это называл, с той силы, которая управляет движениями звезд, вздымает волны, лежит в основе роста деревьев, любви юноши и девушки, он таким образом добился успеха, о котором даже не мог мечтать, в познании важнейшего жизненного начала. День за днем, по его словам, он приближался к нему, стремился к союзу с ним, — или с ней, с великой силой, которая дает жизнь всему вокруг, — Великому духу природы, или Силы, или Святому Духу. Для него, — по его собственному признанию, другие назвали бы это язычеством, — для него было достаточно знать о существовании этого начала. Он не поклонялся ему, не молился ему, не восхвалял его. Это начало присутствовало в той или иной мере во всех человеческих существах, в деревьях, в животных; осознать и почувствовать, что все вокруг едино с ним, имеет одну природу, было его единственной целью.
Здесь, однако, Дарси был вынужден предупредить его.
— Будь осторожен, — сказал он. — Увидевший Пана умрет, так что не делай этого.
Фрэнк удивленно поднял брови.
— Какое это имеет значение? — сказал он. — Правда, греки всегда оказывались правы, и они в самом деле так считали, но есть и другая возможность. Чем ближе я становлюсь к нему, тем более полным жизни, тем более молодым чувствую себя.
— И чего же ты ожидаешь для себя от последнего откровения?
— Я уже говорил тебе, — ответил Фрэнк. — Бессмертия.
Но гораздо менее из слов и аргументов своего друга понял Дарси его концепцию жизни, чем из наблюдений за его повседневной жизнью. Однажды, например, они шли по деревне, когда старая женщина, согнутая и очень дряхлая, но с необыкновенно жизнерадостным выражением на лице, показалась на пороге своего дома. Фрэнк замер, увидев ее.
— Здравствуй, милая старушка! Как твои дела? — приветствовал он ее.
Она не ответила, ее тусклые старые глаза устремились на его лицо; казалось, она впитывала в себя, как жаждущий воду, красивое свечение, от него исходившее. Вдруг она положила ему на плечи свои старые сухие руки.
— Ты подобен солнцу, — сказала она, он поцеловал ее и двинулся дальше.
Но едва они миновали сотню ярдов, как случилось событие, странно противоречащее тому, что произошло только что. Ребенок, бежавший по направлению к ним, споткнулся, ударился лицом и издал громкий крик боли и испуга. Выражение ужаса промелькнуло в глазах Фрэнка; он, закрыв уши руками, помчался по улице и не остановился, пока ребенок не остался далеко позади и он не мог слышать его криков. Дарси, выяснив, что все обошлось и ребенку на самом деле не так уж и больно, в недоумении догнал его.
— Вам его совсем не жалко? — спросил он. Фрэнк нетерпеливо покачал головой.
— Разве ты не понимаешь? — спросил он. — Разве не понимаешь, что вещи такого рода как боль, гнев, что-нибудь неприятное, отбрасывает меня назад, задерживает пришествие великого часа! Возможно, когда он настанет, я смогу менять эту часть жизни на другую, на истинную радость. Но сейчас я этого сделать не могу.
— А как же старая женщина? Разве она не уродлива?
Сияние постепенно возвращалось на лицо Фрэнка.
— Вовсе нет. Она подобна мне. Ей хотелось радости, она знала, что увидит ее, и она увидела ее, милая старушка.
Следующий вопрос возник сам собой.
— Но как же тогда быть с христианством? — спросил Дарси.
— Я не могу принять его. Я не могу воспринять веру, в которой основной мыслью является то, что Бог, который есть радость, должен был страдать. Возможно, так оно и было, но я не понимаю, как это возможно. Я забыл о нем; мой удел — радость.
Они подошли к плотине за деревней, здесь воздух был наполнен шумом бурлящей прохладной воды. Деревья склоняли свои тонкие ветви к прозрачному потоку, а луг, на котором они стояли, благоухал летним разнотравьем. Жаворонки взмывали и щебетали в кристальной голубизне неба, тысячи июньских голосов раздавались вокруг них. Фрэнк, с непокрытой по обыкновению головой, с пиджаком, переброшенным через плечо и в рубашке с закатанными до локтей рукавами, застыл, напоминая некое красивое дикое животное, с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом, впивая теплый душистый воздух. Вдруг он приник лицом к траве на берегу речки, зарывшись лицом в ромашки и первоцветы, и, лежа, широко раскинутыми руками поглаживал шелковистую влажную траву. Никогда прежде Дарси не видел его таким, полностью отдавшимся своим ощущениям; его пальцы, ласкающие траву, его наполовину скрытое цветами лицо, даже проглядывавшие сквозь одежду линии тела были наполнены странной жизнью, отличной от других людей. И еще какое-то слабое свечение, которое видел Дарси, некий трепет, вибрации от распластанного перед ним тела, переходили к нему, и в какой-то момент он понял то, чего не мог осознать раньше, несмотря на все свои настойчивые расспросы и искренние ответы, почувствовал как нечто реальное, и понял Фрэнка, понял, в чем состояло его прозрение.
Вдруг Фрэнк напрягся и приподнял голову.
— Флейта Пана, флейта Пана, — прошептал он. — Близко, о, как близко!
Очень медленно, словно резкое движение могло оборвать мелодию, он приподнялся и оперся на локоть согнутой руки. Его глаза широко открылись, его взгляд будто бы сосредоточился на чем-то очень далеком, на губах появилась улыбка, дрожащая, подобная солнечному блику на стоячей воде, радующийся своему счастью, он вряд ли был человеком. Он оставался неподвижным и устремленным вдаль несколько минут, затем все признаки отвлеченности исчезли с его лица, и он, удовлетворенный, склонил голову.
— Ах, это было прекрасно, — сказал он. — Как ты мог ничего не услышать? Ах ты, бедняга! Неужели ты действительно ничего не слышал?
Неделя здорового образа жизни произвела чудесные изменения с Дарси; бодрость и жизненные силы вернулись к нему, изгнав прочь волнения последних месяцев, и как только это возвращение случилось, он, как ему казалось, попал под еще большее влияние, которое оказало на него чудесное омоложение Фрэнка. Двадцать раз в день он ловил себя на мысли, что пытается вновь и вновь убедить себя в абсурдности идей Фрэнка: «Этого не может быть, этого просто не может быть», и из того, что он так часто думал об этом, он делал вполне логический вывод о том, что спорит с идеями, уже пустившими корни в его сознании. Ибо он каждый день видел перед собой живое чудо, хотя было совершенно невозможно, чтобы этому юноше, почти мальчику, было тридцать пять. Тем не менее, факт оставался фактом.
Следующие пару дней шел проливной дождь, и Дарси, не желая простудиться, провел их в доме. Но Фрэнк не заметил смены погоды, по крайней мере, так казалось; он проводил свои дни так же, как и прежде под солнцем, лежа в гамаке, натянутом над влажной травой, или предпринимая длительные прогулки по лесу, без какой-либо определенной цели, в сопровождении птиц, чтобы вернуться вечером, промокшим насквозь, но все с тем же неугасимым пламенем радости в глазах.
— Простуда? — недоумевал он. — Я и позабыл, что это такое, мне кажется, да нет, я просто уверен, что тот, кто заботится о своем теле, должен спать снаружи. Люди, которые живут в помещениях, наводят меня на мысль о чем-то, лишенном защитной оболочки.
— То есть, ты хочешь сказать, что вчера и сегодня спал вне дома под этим ужасным ливнем? — спросил Дарси. — И где же, позволь спросить?
Фрэнк задумался.
— Я проспал в гамаке почти до самого рассвета, — сказал он. — Потому что помню едва забрезживший свет на востоке, когда я проснулся. Потом я пошел: — куда же я пошел? — о, да, на луг, на то место, где прошлой неделей так близко слышал звуки свирели Пана. Помнишь, ты тогда был со мной? Впрочем, у меня всегда есть с собой плед на тот случай, если я промокну.
И он, посвистывая, пошел наверх.
Почему-то этот небольшой штрих, — это его очевидное усилие вспомнить, где он спал, — странным образом повлиял на Дарси, на восприятие им той странной романтики, свидетелем которой он был. Спать до рассвета в гамаке, а затем идти — или, возможно, бежать — сквозь ветер и слезы плачущего неба на удаленную, одинокую поляну у плотины! Картины подобных этой ночей встали перед его глазами; Фрэнк, спящий где-то около купальни под перемигивающимися в ночи звездами, или окутанный светом полной луны, пробуждается в какой-нибудь тихий ночной час, вглядывается в пространство глубокомысленным взором, и затем бредет сквозь умолкший лес к другой усыпальнице, наедине со своим счастьем, со своей радостью, со своей жизнью, проникнутый и окутанный ею, не имея других мыслей, желаний и цели, кроме непрестанного и вечного единения с радостью, даруемой природой.
Они ужинали тем вечером, разговаривая на отвлеченные темы, когда Дарси внезапно оборвал себя на середине фразы.
— Вот оно, — сказал он. — Наконец-то я нашел его.
— Поздравляю, — отозвался Фрэнк. — А что именно?
— Опровержение, полностью показывающее несостоятельность твоих идей. Вот оно. Вся Природа, от самого низа до самого верха, полна, преисполнена страдания; один живой организм в природе охотится на другой, чтобы и самому, в конце концов, стать жертвой; а ты, в своем стремлении единения с природой, отрицаешь страдание как таковое, ты бежишь от него, ты отказываешься признавать его, и ждешь, по твоим собственным словам, окончательного откровения:
Фрэнк нахмурился.
— Продолжай, — устало произнес он.
— Можешь ли ты догадаться, чем именно будет окончательное откровение? В радости, полагаешь ты, я же докажу обратное, хотя, должен признаться, что не встречал человека, который бы зашел так далеко. Ты узнал практически все, чему Природа могла научить тебя. И если, как ты думаешь, впереди тебя ждет окончательное откровение, то это будет откровение ужаса, страдания, смерти, боли, во всех самых отвратительных ипостасях. Ты не можешь отрицать существование страдания: ты ненавидишь и боишься его.
Фрэнк поднял руку.
— Погоди, дай мне подумать, — сказал он.
В течение минуты царила тишина.
— Это никогда не тревожило меня, — сказал он наконец. — Вполне возможно, то, что ты говоришь, правда. Означает ли знак, поданный Паном, именно то, что ты говоришь? Правда ли, что Природа, взятая во всей своей совокупности, пронизана страданием, ужасным, отвратительным страданием? Должен ли я замечать страдание? — Он поднялся и подошел к тому месту, где сидел Дарси.
— Если этому суждено случиться, пусть будет так, — сказал он. — Потому что, дорогой мой, я рядом, я бесконечно рядом с окончательным откровением. Сегодня флейты звучали почти беспрерывно. Я слышал шорох в кустах и думаю, что это приходил Пан. Я видел: да, я видел сегодня, как кусты разошлись, словно по мановению руки, и показалось лицо, не человеческое лицо. Но я не испугался: по крайней мере, в этот раз я не убежал.
Он прошел к окну и вернулся обратно.
— Да, здесь все проникнуто страданием, — сказал он, — и я оставил его ради своих поисков. Может быть, как ты говоришь, откровение будет именно им. Во всяком случае, оно будет последним. Я сделал выбор. Я зашел слишком далеко по избранному пути, не изучив другой дороги. И теперь не могу повернуть назад. Да и не захотел бы, даже если бы мог; я не хочу возвращаться! Во всяком случае, чем бы ни было откровение, оно будет Богом. Я уверен в этом.
Дожди скоро кончились, и с возвращением солнечной погоды Дарси вновь присоединился к своему приятелю в блаженном ничегонеделании. Подобно тому, как природа бурно возвращается к жизни после удушливой жары, напоенная живительным дождем, так и силы Фрэнк, казалось, росли день ото дня. А затем, как это обычно для погоды в Англии, ближе к вечеру на западе начали собираться низкие облака, солнце скрылось под рокочущие звуки далеких громовых раскатов, все вокруг, казалось, погрузилось в палящую, угнетающую духоту и замерло перед скорым натиском бури. После захода на горизонте принялись перемигиваться отдаленные сполохи молний, но когда настало время сна, буря, казалось, не стала ближе, хотя глухое ворчание грома доносилось все отчетливее и отчетливее. Усталый и утомленный дневными заботами, Дарси сразу же забылся тяжелым сном.
Он проснулся внезапно, в полном сознании, от какого-то громкого, ужасного хохота, эхом отзывавшегося в его голове, и сел на постели с бьющимся сердцем. Затем, в тот момент, когда он окончательно пришел в себя, из странного состояния между сном и бодрствованием, наступила тишина; слышен был лишь монотонный шум дождя, стучавшего по листьям за окном. Вдруг раздался крик, разорвавший тишину в клочья, откуда-то из глубины сада, крик, в котором слышались страх и отчаяние. Снова и снова повторялся он, а потом донеслись слова, наполненные неизъяснимым ужасом. Дрожащий, рыдающий голос произнес: «Боже мой, о, Боже мой, о, Христос!»
Затем раздался похожий на блеяние смех. И снова наступила тишина, и только дождь барабанил по листьям.
Все это длилось не более нескольких мгновений, не тратя времени на то, чтобы одеться и зажечь свечу, Дарси подскочил к двери и открыл ее. Снаружи, с перекошенным от ужаса лицом, он увидел слугу со свечой в руке.
— Вы слышали? — спросил он.
Лицо слуги было мертвенно бледно в тусклом свете.
— Да, сэр, — ответил он. — Это был голос хозяина.
Они поспешили вниз по лестнице, миновали столовую, с уже накрытым для завтрака столом, и вышли на террасу. Дождь совершенно прекратился, словно кто-то на небесах перекрыл кран; низкое черное небо было не совсем темным — где-то выше грозовых туч сияла полная луна. Дарси осторожно двинулся в сад, за ним — слуга со свечой. Их тени на газоне прыгали перед ними неведомыми чудовищами, дурманящие запахи роз, лилий и влажной земли окутывали их, и к ним примешивался еще один запах — острый и едкий — напомнивший ему, отдаленное шале, когда-то послужившее ему убежищем в Альпах. В неясном свете, создаваемом небом и огнем свечи, он увидел, что гамак, в котором Фрэнк предпочитал проводить время, не пуст. В нем, казалось, сидел человек в белой рубашке, и была там еще какая-то неясная темная тень, а когда он приблизился, едкий запах стал сильнее.
Он сделал еще несколько шагов, как вдруг черная тень, как ему показалось, взметнулась в воздух, затем раздался стук копыт по гравиевой дорожке прочь от беседки, и что-то быстрыми скачками исчезло в кустах. Теперь Дарси мог ясно разглядеть фигуру человека в белом, сидящую в гамаке. На какое-то мгновение он застыл от ужаса, затем осторожно двинулся вперед; слуга догнал его и они вместе приблизились к гамаку.
Это был Фрэнк. Одетый в рубашку и брюки, он сидел, сцепив руки. Мгновение он смотрел на них, и лицо его исказилось  от ужаса. Верхняя губа была поднята, обнажив зубы и десну, взгляд был направлен не на подошедших к нему, но на что-то иное, находившееся как будто прямо перед ним; ноздри были расширены, словно ему не хватало воздуха, чтобы перевести дыхание, и ужас, смешанный с отвращением и смертельной тоской, превратил его лицо в страшную маску. Затем они увидели, как тело его откинулось назад, веревки гамака зазвенели и натянулись.
Дарси поднял его и отнес в дом. Пока он шел, ему казалось, что руки его ощущают слабое подергивание тела, с виду казавшегося неподвижным, но когда он принес тело в дом, в нем уже не осталось никаких следов жизни. Но признаки ужаса, страха и агонии исчезли с лица, оно напоминало лицо мальчика, уставшего от игр; он словно бы улыбался во сне, когда Дарси положил его на пол. Глаза его были закрыты, красивый рот изогнут в улыбке, как тогда, несколько дней назад, на лугу у плотины, когда он слушал мелодию, издаваемую флейтой Пана. Они стали осматривать тело.
Накануне Фрэнк вернулся из купальни в своем обычном одеянии, состоявшем из брюк и рубашки. Точно так же он был одет и во время обеда, и Дарси помнил, что рукава рубашки были закатаны выше локтя. Позже, когда они сидели и разговаривали после ужина на террасе вечером, рубашка его была расстегнута, так что ветер играл ее полами. Сейчас рукава были по-прежнему закатаны, рубашка расстегнута, а на руках и груди виднелись странные пятна, которые росли и становились все более различимыми, пока люди не увидели знаки, словно бы впечатавшиеся в кожу, — отпечатки копыт чудовищной козы, которая прыгнула на него и словно бы растоптала.


Комментариев нет:

Отправить комментарий