"Потрясения" Элджернона Блэквуда

Закончил и передал издателям переводы поздних сборников Блэквуда. Особенно приятно, конечно, что на русском выйдет полный текст книги "Потрясения" - в последнее время тиражируется сокращенный вариант или в текст вносятся исправления на основе разных версий рассказов. А в полной версии сборник идеально выстроен и продуман, я попытался эту продуманность подчеркнуть. Может показаться (об этом недавно писала А.А. Липинская), что в книге "случайным образом" собраны разные - в жанровом и стилистическом отношении - истории. Но это мнение, по-моему, ошибочно: все рассказы посвящены раскрытию теории Гурджиева, во всех текстах речь идет о нарушении автоматизма существовании, о пробуждении человека к подлинной жизни в подлинном мире - а такое возможно только в результате потрясения. Блэквуд написал страшную и одновременно очень светлую книгу - сейчас это свойство кажется особенно ценным. Если в "Огненных языках" ужас чрезмерен и порой вызывает ощущение безнадежности (в книгу включен самый, по-моему, кошмарный рассказ писателя "Малахайд и Форден"), то в "Потрясениях" страх - это не "маленькая смерть", а "открытые врата". Спасибо Блэквуду за удивительные откровения!

В отличие, к примеру, от книги "Огненные языки" библейские аллюзии в позднем сборнике не играют существенной роли; впрочем, я принципиально старался не давать никаких пояснений (лишь в некоторых случаях, где подтекст не вполне очевиден). Увы, достаточного количества подготовленных читателей для этих книг не найдется - и аудитория их не увеличивается... Суждения "знатоков" у меня давно вызывают грустную улыбку. До сих пор вспоминаю дивную рецензию на рассказ "Ветхие одежды", где шибко грамотный читатель рассуждал об ошибочном переводе заглавия: библейские аллюзии ему, конечно, остались непонятными, хотя куда уж яснее, кажется... Впрочем, к рассказу, который я предлагаю вашему вниманию, я примечание все-таки сделал: цитата не самая известная, более того, для понимания важен не один стих, а целая глава из библейской книги... Приятного чтения!

Нитка, втрое скрученная…[1]

 Время от времени мы читаем истории о поразительных переживаниях, которые испытывают некоторые люди в моменты необычного осознания, — и улыбаемся высокомерно и недоверчиво. За улыбкой скрывается подозрение, что это своеобразный трюк, игра воображения, во всяком случае, иллюзия. Однако случай Малкольма Маккуитти, по его собственному описанию, не похож ни на трюк, ни на игру воображения, ни на бред.

Шотландец, твердолобый, пятидесятилетний холостяк, не отличавшийся чрезмерной доверчивостью, он принадлежал к числу неразговорчивых людей, лаконичная речь которых свидетельствует, что они говорят правду. Маккуитти имел приличный доход и жил в уютном собственном доме недалеко от Пикадилли. Черты его лица можно было назвать твердыми и красивыми: широкие скулы, редкая очаровательная улыбка, от которой вспыхивали огоньки в голубых глазах, и мягкий, глубокий голос. Женщинам нравился Малкольм Маккуити, только он говорил так мало, что женщинам не удавалось ничего добиться. Он смотрел в разные стороны и улыбался, но не заговаривал без необходимости. Хозяйки приглашали Маккуитти, потому что он нравился женщинам; он соглашался, потому что, как ни странно, такому необщительному и неразговорчивому человеку нравилось встречаться с людьми. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что Маккуитти наблюдал за ними. На вечеринке у миссис Макфарлейн он, в частности, некоторое время следил за бледной темноглазой женщиной, прежде чем заговорить с ней.

Он не видел женщину ни за обеденным столом, ни в гостиной, пока не объявили, что подан ужин; только позже, когда еще человек двадцать гостей собрались послушать музыку, он впервые обратил внимание на бледное, меланхоличное лицо; черные глаза пристально смотрели на него с другого конца переполненной комнаты. Маккуитти стоял, прислонившись к стене ниши в глубине помещения; все стулья были заняты, и он наслаждался, разглядывая публику с высоты, — как вдруг ему показалось, что в толпе перед ним мелькнуло чье-то лицо. Маккуитти утверждает, что, в первый раз встретив пристальный взгляд, устремленный на него, он почувствовал смутное беспокойство, только беспокойство, а не настоящее смущение. Взгляд был настолько прямым, что Маккуитти почувствовал в этом взгляде решимость и целеустремленность.

Он отвернулся, пока в душной, переполненной комнате гремело пианино, но через мгновение снова посмотрел на женщину. На сей раз он пригляделся повнимательнее. Белое лицо, возможно, немного печальное, сначала показалось невыразительным, но в глазах было то, что можно назвать притягательным. Именно глаза приковали его внимание. Маккуитти было трудно не смотреть на них, и чем больше он избегал их взгляда, тем чаще ловил себя на том, что оборачивается, чтобы посмотреть снова. Пианино смолкло, и среди грохота аплодисментов немузыкальной толпы (аплодисменты затянулись надолго, потому что гостям стало слишком скучно) он заметил, что черные глаза всматриваются, наблюдают, следят за ним еще пристальнее, чем прежде. Пианино заиграло снова, исполнитель угадал по лицу хозяйки, что публика ждет номера на бис, и Маккуити ждал, а обмен взглядами продолжался. Он никогда не встречал такого пристального взгляда, который настолько трудно истолковать. Не было ли это приглашением? Слабое чувство беспокойства появилось и исчезло. Маккуитти был озадачен и заинтригован. Он решил приблизиться к женщине, хотя и не вполне понимал, зачем это делает.

В суматохе, последовавшей за финальным музыкальным номером, он искал ее, но не мог найти. Женщины нигде не было видно. Маккуитти хотел заговорить с ней, хотя и не знал точно, что хочет сказать. Он не испытывал ни малейшей склонности к флирту; он просто хотел узнать ее, услышать, как она говорит, услышать, что она хочет сказать — как будто знал, что она хочет сказать что-то особенное. Эту деталь он подчеркивает — ей было что сообщить. Взгляд женщины, по-видимому, выражал такое желание. Из-за давки в комнате, на лестнице, на пути к обеденному столу все перемещения совершались медленно и с трудом. Знакомые постоянно задерживали Маккуитти, он нигде не мог увидеть женщину и в конце концов сдался, решив вернуться домой. Он спустился вниз, чтобы взять пальто и шляпу, и тут, в холле, перехватил ее — вернее, мельком увидел, как она выходила.

То, как легко женщина ускользнула от него, озадачило Маккуитти, но в столь многолюдном собрании подобное казалось вполне естественным; другие люди прежде сталкивались с такими же, совершенно непреднамеренными исчезновениями. В дверях холла, когда женщина направлялась к своей машине или такси, она на миг остановилась, и Маккуитти двинулся вперед так быстро, как только позволял поток людей, все еще входивших в зал. Казалось, через мгновение Маккуитти уже оказался рядом с женщиной, но, добравшись наконец до нее, обнаружил, что ему нечего сказать. Ни одно слово не приходило ему на ум. Однако у нее слова нашлись, и она их произнесла, и, пока она говорила, Маккуитти снова осознал, что именно ради того, чтобы услышать голос, он и стремился к ней так настойчиво.

— Je vous attends, — раздался хриплый шепот. — Il y a longtemps que je vous cherche — si longtemps. (Я жду тебя, я искала тебя долгое время — так долго.) — И она ушла.

Малькольм Маккуитти вернулся домой, все еще ощущая необъяснимое беспокойство. Слабого знания французского, которого он достиг, было достаточно, чтобы понять — женщина говорила не как настоящая француженка. Иностранка произнесла эти несколько слов странным шепотом. Если бы дверь не захлопнулась так быстро, он бы последовал за женщиной, проводил до машины или такси, спросил ее имя и адрес, а также выяснил бы значение странных слов, но в то же время Маккуитти чувствовал: что-то в нем противится этому поступку, будто на самом деле он не хотел вникать в смысл, будто в хриплом шепоте скрывался слабый предупреждающий сигнал. Во всяком случае, инстинкт заставил его заколебаться, пусть всего на долю секунды, но было уже слишком поздно. Маккуитти снова поднялся наверх, в переполненные комнаты, наконец, отыскал хозяйку и потребовал от нее ответа. Кто эта черноглазая иностранка с чрезвычайно бледным лицом? Чьи это печальные, но в то же время внимательные, острые глаза? Он ждал объяснений.

Миссис Макфарлейн посмотрела на него — рассеянно, возможно, даже немного растерянно — и заявила, что не знает.

— Может, незваная гостья, — рассмеялась наконец миссис Макфарлейн, — но желанная, — галантно добавила она, — раз уж заинтересовала тебя, Малькольм. — Он пожал плечами, понимая, что больше расспрашивать не о чем. Хозяйка чем-то озабочена, подумал он, и это вполне естественно, ей следовало позаботиться о гостях; Маккуитти отправился домой неудовлетворенный, чувствуя легкое волнение, к которому теперь, как он заметил, необъяснимым образом добавился и намек на тревогу. Личность незнакомки необычайно заинтересовала его.

Оказавшись в уютном одиночестве в своих комнатах, когда прислуги не было дома, он принялся обдумывать все случившееся так тщательно, как только мог — но обнаружил, что его мысли не хотят сосредотачиваться на странной женщине, а упорно устремляются к другим проблемам, совершенно не связанным с ней. Вместо того чтобы думать об интригующей женщине с темными глазами, Маккуитти внезапно подумал о лошадях. О лошадях, а затем — совершенно необъяснимо — об отце, а также о деде.

Но почему лошади, и почему его отец и дед, спрашивал себя Маккуитти, когда на самом деле ему хотелось думать о странной встрече, которая вызвала такие неприятные, почти нежелательные эмоции?

Он продолжал свои попытки. Но женщина упорно не поддавалась напору его мыслей, потому что всякий раз, когда Маккуитти начинал думать о ней, мысли его обращались к лошадям — прежде всего к лошадям. Следует признать, что лошади были его страстью. Он не делал ставок, но был совладельцем конюшни, и удача улыбалась ему. Он первым в семье увлекся верховой ездой; его отец и дед не интересовались скачками. Лошади, так или иначе, были у него в крови. А еще, как ни странно (хотя Маккуитти редко задумывался о подобных вещах), было и некое сходство в судьбах его предков. Падение его деда из окна верхнего этажа, как решили тогда, было, конечно, несчастным случаем — Маккуитти был маленьким мальчиком, когда это случилось, — и отец утонул, конечно же, в результате несчастного случая.

Маккуитти не очень любил отца. Он боялся деда; Маккуитти помнил его очень, очень старым, превратившимся в настоящую развалину. Довольно страшная фигура старика живо представилась ему сейчас. Он удивился внезапной, непрошеной мысли, промелькнувшей в подсознании, — жизнь, в конце концов, на самом деле не стоит интереса; лучше покончить с ней прежде, чем разложение и старость, которые неизбежно придут в конце концов, проявятся во всем своем ужасе. Нежеланная! Была ли она совсем нежеланной, эта смутная мысль? Две идеи смешались в его мозгу — решительный исход и лошади...

Страсть к лошадям и презрение к течению жизни, которая, если разобраться, должна привести к старческой беспомощности, были заложены в его характере. Почему эти мысли возникли именно тогда, когда Маккуитти хотел сосредоточить ум и память на совершенно другой проблеме — этот вопрос смущал и раздражал его. То, что отец и дед вторглись в его мысли, он объяснил, пожалуй, проще: миссис Макфарлейн, так уж случилось, занимала дом, который много лет назад был городской резиденцией его семьи; в этом доме прошло детство Маккуитти, и из окна верхнего этажа его дед ухитрился упасть; из этого дома и его отец отправился в последнее путешествие — к лодке, на которой уплыл по Темзе. Здесь связь удалось легко объяснить, поскольку она была вполне очевидна. Маккуитти смущало постоянное присутствие лошадей, причем лошадей в сочетании с чем-то другим…

В конце концов, он лег спать, и ему снова приснились лошади, но в его снах не было и следа иностранки. Во сне он скакал верхом, всегда мчался изо всех сил, надеясь отыскать отца и деда в бессмысленной гонке…

В следующий раз он увидел женщину неделю спустя, в паддоке на скачках — и снова мельком. Она сразу растворилась в толпе. Через ограду, отделявшую Маккуитти от женщины, он почувствовал взгляд черных глаз, повернулся, посмотрел прямо в лицо незнакомки, заметил многообещающее выражение — на сей раз Маккуитти знал, что это приглашение, — а затем, ворвавшись на конюшню, где собралось довольно много людей, не обнаружил и следа иностранки. Именно в этот раз Маккуитти предпринял решительную, почти отважную попытку проанализировать смесь эмоций, вызванную видом женщины — неоспоримое влечение и странный намек на неприязнь и предостережение.

Первоначальное впечатление, которое произвели на него странные слова: «Я жду тебя, я так долго тебя искала» — никогда не исчезало. Маккуитти, как всегда, было интересно, ему не терпелось узнать, что женщина имела в виду, и в то же время его не покидало беспокойство, чувство, что он боится объяснений, что они каким—то образом окажутся нежеланными, — страстное желание и легкий страх тесно переплелись друг с другом. Однако попытка разобраться в ситуации не привела к удовлетворительному результату. Маккуитти по-прежнему был сбит с толку. Он продолжал то, что он называл «поисками ее» — но без особой сосредоточенности. Он посещал все скаковые состязания, он принимал все приглашения миссис Макфарлейн; он часто посещал ее дом, даже без приглашения; и именно в доме миссис Макфарлейн, который когда-то был домом его детства, усилия Маккуитти были наконец вознаграждены.

До этого момента в истории Малкольма Маккуитти не было ничего особенно необычного, во всяком случае, ничего такого, что требовало бы слишком сложных объяснений. Приняв во внимание нюансы, которые можно связать с определенным темпераментом, нетрудно отыскать немало похожих приключений. Напротив, дальнейшее развитие событий вряд ли удастся сопоставить с другими случаями. Более того, все происходило так быстро, так легко… Когда Маккуитти рассказывал об этом, в своей несколько невнятной манере, он, очевидно, сообщал о действительном происшествии. Он пережил все это на самом деле. Никаких сомнений, даже вопросов у него не возникло. В его рассказе невинно и естественно возникали такие детали, которые заставляли умолкнуть слушателей, готовых высказать критические замечания, вопросы, сомнения. Подобных пауз и возражений рассказчик совершенно искренне не замечал. Очевидно, такие мысли даже не приходили ему в голову.

Вернувшись после месячного пребывания в Шотландии, он снова отправился к миссис Макфарлейн; она устроила своего рода домашнее благотворительное мероприятие, к которому Маккуитти, конечно, не испытывал ни малейшего интереса — и он вдруг обнаружил, что стоит совсем рядом с женщиной, почти прикасаясь к ней. Первым, что он почувствовал, был как будто легкий удар током в руку и плечо; повернувшись и опустив голову, он заглянул прямо в темные глаза женщины. С этого момента события развивались быстро и легко, не было ни пауз, ни каких-либо признаков нерешительности…

К тому времени в доме собралось очень много людей; Маккуитти стоял на лестнице прямо над гостиной и, повинуясь внезапному порыву, решил заглянуть туда, где в дни его детства располагался отцовский кабинет. Маккуитти быстро поднялся на несколько ступенек выше. Дверь была приоткрыта, и он с удовольствием увидел старую комнату, которую так хорошо знал, — это был лишь мимолетный взгляд, потому что шаги, раздавшиеся в коридоре, заставили его снова спуститься вниз и присоединиться к толпе. И как раз в момент, когда он смешался с другими гостями, его ударило током.

Они стояли бок о бок, касаясь друг друга. Он поклонился. Его охватило удивительное чувство близости. В представлениях не было необходимости. Они стояли у стены в дальнем конце комнаты, лицо незнакомки оказалось чуть ниже его плеча. В этот момент ему на ум не пришло ничего, кроме смутных намеков на какую-нибудь французскую фразу, которую следовало бы выучить. Но в этом не было необходимости.

— Пожалуйста, пойдем со мной сейчас, — прошептал голос, который он слышал в воспоминаниях уже сотни раз, на слегка непривычном английском. Это был приказ, которого Маккилтти ни за что на свете не смог бы ослушаться, даже если бы захотел. Как будто с этого момента какая-то сила (не обязательно внутренняя), которой он не мог противостоять, взяла над ним верх. Обычное внимание к тому, что происходило вокруг, обычная логика, обычные рассуждения — все это, казалось, осталось где-то далеко. В дальнейшем его внимание привлекали только определенные вещи, возможно, только определенный порядок вещей. Остальное как будто не касалось его сознания.

Как они вышли из дома, ускользнув от всевидящего взгляда хозяйки, все еще стоявшей на верхней площадке лестницы; как они оказались не в машине, а в экипаже, запряженном лошадьми; как они добрались до дома и вошли, открыв дверь ключом, ее ключом; как они в конце концов сели рядом в темной комнате — по словам Малкольма Маккуитти, никаких отчетливых воспоминаний обо всем этом у него не осталось. По его выражению, он был ошеломлен, хотя и не растерян; некоторые вещи просто не привлекли его внимания. Первая внятная и логичная мысль сводилась к тому, что дом ему знаком; и все же, хотя место и казалось известным, воспоминание оставалось очень смутным. Маккуитти клянется, что видел дом и заходил туда раньше, хотя не может ответить, как и когда именно. Ему так и не удалось окончательно вспомнить это место. А еще Маккуитти упоминает о затаенном чувстве смущения, которое, однако, впервые отчетливо проявилось, когда они сидели вдвоем в полутемной комнате. И все же с этим беспокойным чувством в то же время смешивалось ощущение облегчения, комфорта, почти счастья. Он был рад — хотя и слегка встревожен, — когда оказался с этой конкретной женщиной в этом конкретном месте.

За все время этого полубессознательного путешествия женщина, по-видимому, не произнесла ни слова, но как только они уселись бок о бок на низком диване в полутемной комнате знакомого и в то же время неузнаваемого дома, она сразу же заговорила на ломаном английском — по крайней мере, с сильным акцентом.

— Я так долго хотела найти тебя, — сказала она низким, хрипловатым голосом, который понижался до шепота. — Так долго я следила за тобой — здесь, в этом самом месте.

— Наблюдала за мной? — повторил он; его мысли были странно тяжелыми. — Следила? — Ему не понравилось это слово.

Он уставился на женщину сверху вниз. Темный мех на шее, почти касавшийся его плеча, источал сильный запах, наполовину животный, наполовину искусственный.

— Мне сказали, что я найду тебя здесь. Они послали меня. Я ждала очень долго, я наблюдала, и, наконец, нашла тебя. Это было очень трудно, очень трудно.

Женщина посмотрела ему в лицо, и этот взгляд нельзя было спутать ни с каким другим. Здесь не было места обычному сексуальному влечению, хотя Маккуитти тянуло к ней, как сталь к магниту. В ее фамильярности не было ничего вульгарного и обыденного. Он понимал, что близость была совсем иной. Но он не знал, что сказать. Сначала в голову не приходило ни одной фразы, потому что очевидные вопросы, похоже, даже не возникали. Более того, только некоторые из ее слов вызвали отклик в сознании, как будто остальных Маккуитти в данный момент вообще не замечал.

— Теперь они знают, что я нашла тебя. Они тоже скоро придут, — прошептала женщина, не отрывая от него взгляда. Но, хотя Маккуитти и услышал эти слова, как ни странно, их смысл не вызвал ни малейшего интереса. Казалось, его по-прежнему занимало сообщение, что она так долго «следила», наблюдала и ждала. Ему не нравилась мысль, что за ним наблюдали.

— Я видел тебя — дважды, — услышал он свой голос. — Я не сводил с тебя глаз… это было грубо. Я хотел… увидеть тебя снова. Я чувствовал, что должен это сделать.

Произнося эти слова, он испытал чувство, волнующее и в то же время нежеланное, которое беспокоило его раньше. Вслед за ним пришло нечто неуловимое — Маккуитти никак не мог уловить, но отчаянно хотел уловить это… Оно промелькнуло прежде, чем Маккуитти успел ухватиться за незнакомую мысль — и, как во сне, остался лишь слабый, теряющийся след. Новое ощущение было связано со словами женщины о том, что ее послали найти его, что «другие придут» — сюда. Но воспоминание ускользало. Его усилия не увенчались успехом. Вместо этого в его сознание внезапно проникли лошади. Да, лошади.

— Я видел тебя на конюшне, — отрывисто сказал он.

Женщина улыбнулась, кивнула головой, и все ее лицо засияло.

— Вот так я наконец-то и нашла тебя, — с готовностью согласилась она. — Всегда… так долго… я наблюдала за тобой, но ты никогда меня не видел и не смотрел на меня. А лошади помогают… я нахожу тебя благодаря лошадям. — Она пристально посмотрела в глаза Маккуитти, а затем сказала то, что поразило его: — Я знаю и твоего отца… и деда.

Эти слова пронзили его, как иглы. Что-то заставило его сердце сжаться. Это «знаю» в настоящем времени, конечно, было ошибкой иностранки, но, даже когда Маккилтии повторял это, у него возникало ощущение, что здесь сошлись два разных порядка, два мира, и он их путает. Нет ли в этих глазах чего-то гипнотического? Нелепые идеи подобного рода мелькали и исчезали в его голове. Он ничего не знал о таких вещах. Он чувствовал силу, чувствовал могучее влечение, но в то же время в его крови не возникало порывов страсти, как следовало бы. Замешательство усилилось. Однако Маккуитти отчетливо заметил этот недостаток тепла. Конечно, ощущение было негативным, но за ним последовало нечто позитивное — и потрясение проникло в самые глубины души. Он почувствовал холод.

— Мой отец... дед, — повторил он, понизив голос, сам не зная почему, — они... оба... рано ушли.

Уже произнося эти слова, Маккуитти понял, что они прозвучали почти нелепо. Он внезапно почувствовал себя глупым, неумелым, неопытным, лишенным обычного самоконтроля и сил, каковы бы они ни были. Эта женщина ужасно привлекала его; его привлекали ее ум и воля. Собственный разум, интеллект и воля казались постыдно, ужасно слабыми. Он не спросил ни имени женщины, ни кто она такая, ни откуда она его знает, ни чего она хочет — не задал ей ни одного обычного вопроса, который задал бы человек в таком экстраординарном положении. Он ни разу не настаивал на каких-либо объяснениях, спокойно приняв даже ее странные слова. Маккуитти утверждал, что существование двух порядков вещей беспокоило и сбивало его с толку; также было ясно, что это лишило его перспективы. Кажется, на мгновение он действительно смутно задумался о таких мрачных кошмарах, как шантаж, обман, внезапная смерть, даже об ужасах преступного мира и непостижимых банд, но эти мысли почти сразу исчезли — их нелепость стала ясна еща раньше, чем Маккуитти додумал все до конца. Эта женщина была другого сорта — да, несомненно, совсем другого сорта.

— Я просто хотел поговорить с тобой, побыть с тобой. — Наконец-то он снова обрел дар речи, и теперь в его словах чувствовались признаки обычного мира. — Я был так уверен, что тебе есть что мне сказать…

Упоминания об отце и деде были уже забыты. Маккуитти посмотрел в темные глаза женщины, которые, как он теперь точно знал, были ужасными и опасными.

— Будь я проклят, если знаю почему, — добавил он искренне, не замечая, что это прозвучало не по-джентльменски.

— Видишь ли, лошади… — пробормотала она. — У тебя passioné к лошадям. У меня тоже. И вот, наконец, я нашла тебя… для них.

— Лошади! — повторил он, чувствуя, как в нем просыпается энтузиазм, и последние два слова остались будто незамеченными. Затем они поговорили о лошадях, но не о конкретных животных, а вообще, и это продолжалось, как ему показалось, очень долго... пока он внезапно не осознал две вещи: приглашение, выраженное в ее взгляде, стало более явным, а в комнате, где они сидели и разговаривали, стало еще холоднее. Пока они беседовали, холод усиливался. Маккилтти понял, что это происходило постепенно. Он чувствовал онемение. И еще он понял, что холод вызван не перепадом температуры, как обычно — воздух в ту теплую летнюю ночь был даже душным. Холод таился в его душе.

Призыв в сияющих глазах женщины был таким же холодным, как и огонь, горевший в них и не дававший тепла. Она властно притягивала его, и он с усилием ответил на ее взгляд, внезапно осознав, наконец, что хочет убежать от чего-то, грозящего одолеть его, от чего-то более могущественного. Эта внезапная реакция, длившаяся всего мгновение, пробудила здравый смысл, практический разум, осознание, что он оказался в глупой, даже опасной ситуации и вел себя безрассудно и по-идиотски.

Он последовал за незнакомой женщиной в чужой дом, который был ему неизвестен, несмотря на странное ощущение узнавания, и просидел, беседуя с ней наедине, до глубокой ночи. То, что они встретились на вечеринке, не стало бы оправданием, если бы произошло что-то неприятное; ведь он даже не знал ее имени и вообще ничего не знал о ней, кроме того, что их связывало взаимное влечение. Нелепость всего происходящего потрясла его, но к действию побудило кое-что иное — то, о чем женщина умолчала несколько часов назад, когда они только начали разговор, то, о чем он необъяснимо забывал до сих пор. Теперь воспоминание вернуло его к действительности: ее послали найти его! И кто-то еще — другие — приближались, и скоро придут! Эта мысль привела Маккуитти в ужас.

Он встал, заметив, каких огромных усилий ему это стоило; он протянул руку и коснулся пальцев женщины. «Я ухожу от тебя сейчас, — вот грубые слова, которые сорвались с его губ. — Я должен идти, я должен уйти немедленно. Я должен попрощаться». Но он обнаружил, что пальцы женщины сжимают его железной хваткой. Очевидно, она не прилагала никаких усилий; он просто не мог высвободить свою руку. В ней таилась огромная сила, не требующая сознательного приложения. И только слабая улыбка появилась на губах женщины, когда она посмотрела Маккуитти прямо в глаза и прошептала хрипловатым голосом:

— О нет, не сейчас, уже слишком поздно. И они уже пришли… за тобой.

Он стоял у дивана, слегка склонившись над женщиной, и держал ее за руку, пытаясь проститься и не в силах пошевелиться — он сумел лишь слегка выпрямиться, зная, что сила сопротивления и самоконтроля в нем ужасно ослабла. Он не произнес ни слова. Эта слабость была душевной, а не физической, понял он в миг невыносимого ужаса. Другие его чувства пребывали в смятении замешательстве и сменяли друг друга с такой скоростью, что Маккуитти не мог сдержать их.

Ужас был всеохватен, ибо Макккуитти сознавал, что за его склоненной спиной в комнате теперь появились другие люди — бесшумно, влекомые неведомой силой, с неумолимой решимостью. И с их появлением Маккуитти стало ясно, что женщина, чьи пальцы все еще сжимали его руку, каким-то странным образом утратила для него значение. Она тоже слабела. Высшя точка ее могущества, на чем бы оно ни основывалось, осталась позади, как будто, исполнив свою миссию, женщина получила свободу и могла уйти. Где-то на задворках его спутанных и мечущихся мыслей зародилась уверенность… Когда Маккуитти все еще склонялся над женщиной, глядя на нее сверху вниз, прежде чем повернуться лицом к проникшим в комнату за его спиной, — он увидел, что свет, озарявший лицо и глаза незнакомки, казалось, погас, а ее рука как будто стала меньше, слабее, словно растворилась.

Он легко высвободил пальцы из ее хватки, выпрямился и медленно повернулся к вновь прибывшим. Они приближались; Маккуитти отчетливо видел их, подступающих к нему в комнате, которая погружалась во мрак и, как показалось, этот мрак все сгущался… Фигуры выделялись в полутьме резко и отчетливо, они приближались осторожно, медленно, с какой-то странной напряженной решимостью — одна чуть впереди другой. Маккуитти наблюдал за ними, испытывая одновременно восторг и ужас, влечение и отвращение. Они двигались к нему, эти две мужские фигуры — двое мужчин; они замаскировались, но маскировка была непреднамеренной; просто они носили облачения, отличавшиеся от одежд людей из привычного мира Маккуитти. Внезапно возникло и еще одно ощущение — он с ужасом осознал, что двое посетителей беззвучно ступали по полу комнаты, в которой Маккуитти, опять-таки с пугающей ясностью, узнал гостиную времен своего детства. Он находился в старом доме своей семьи, в доме, который хорошо знал, но который теперь занимал кто-то другой, чье имя ускользало из памяти.

— Иди сюда, мой мальчик, — тихо сказал отец, глядя на него; знакомая фигура находилась всего в трех футах от Маккуитти. — Иди к нам, иди сюда. Я тебе не нравился, и между нами не было никакой связи. Но в конце концов она нашла тебя — благодаря лошадям.

— Ты боялся меня, — слетело с губ пожилого человека, который выглянул из тени за отцовским плечом. — Зачем тебе теперь жить... — Скрюченный, ужасный старик умолк, как будто силы оставили его.

— Незачем, — добавил отец с жесткой, едва заметной улыбкой.

С дивана за спиной Маккуитти донесся хриплый шепот, который затихал, как будто исчезая в невообразимой дали:

— В окно. Это мгновенно… И боли нет.

Маккилтти слегка повернул голову и увидел, что женщина поднялась и теперь стоит прямо у него за спиной. Казалось, эти трое окружили его, придвигаясь все ближе. Маккилтти всегда недолюбливал отца, а теперь ненавидел его; маленьким мальчиком он скорее боялся деда, чья старая, согбенная фигура с трясущейся головой, тонкой шеей и потухшими глазами наводила на него ужас. Они подошли еще ближе, они почти касались его; он ощутил холод, превосходящий все мыслимые пределы. Да, они приближались к нему, приближались с каждой секундой; но, даже придвигаясь бесшумными скользящими движениями они таяли, становились тусклее. И в самом деле, теперь он не видел женщину — не видел ничего, кроме глаз, кроме двух пятнышек света.

Но одно было видно отчетливо — распахнутое окно рядом с диваном. Фигуры слегка расступились, пропуская его, хотя и не произнесли больше ни слова. Спрыгнуть с карниза было легко. Он посмотрел вниз. Далеко внизу отчетливо виднелась ограда.

— Я иду, — сказал он, — я присоединюсь к тебе... — и начал подтягивать к окну свое тяжелое тело. Это было нетрудно, только отчего-то его ноги, а точнее ступни, застряли. Он предпринял отчаянную, но безуспешную попытку высвободить их. Потом все погрузилось во тьму.

***

Мистер Макфарлейн прятался наверху от домашней суеты и заметил, как Малкольм Маккуитти проходил, как показалось, украдкой, мимо открытой двери; мистер Макфарлейн гадал, что гость — хорошо ему знакомый — делает в верхней части дома; и мистер Макфарлейн, оставив свою книгу, последовал за гостем и проследил за ним, увидел, как он приблизился к открытому окну в коридоре…

— Эй, Малкольм! Решил вспомнить старые добрые детские годы, да? — Ответа мистер Макфарлейн не получил. Странное, напряженное выражение на лице приятеля, как он выразился, «немного тревожило». Мистер Макфарлейн увидел, как гость начал карабкаться наружу. Хозяин дома бросился к нему. И подхватил в самый последний момент — за ноги.

Маккуитти находился в бессознательном состоянии несколько дней; его жизнь была в опасности, и в какой-то момент врач даже объявил, что пациент мертв. Однако в конце концов Маккуитти пришел в себя, хотя память возвращалась неохотно и поначалу с большим количеством пробелов. Только спустя значительное время он смог восстановить все произошедшее — лишь несколько секунд по обычному времени.

Миссис Макфарлейн была сама доброта, и именно ей Маккуитти сообщил подробности, когда они начали возникать в его сознании. Она выражала пострадавшему сочувствие, но не сказала об одном, о том, что им с мужем было известно, — об одной мелочи: в доме была одна обитательница, не принадлежавшая к семейству миссис Макфарлейн; по крайней мере, время от времени там появлялась фигура не из этого мира. Точнее говоря, эта «обитательница» в точности походила на русскую женщину, которая прожила в доме год, прежде чем Макфарлейны купили его. Женщина была странной, она пристрастилась к азартным играм и, по-видимому, сошла с ума, потому что в один прекрасный день покончила с собой, выпрыгнув из окна третьего этажа. Единственной страстью в ее жизни были лошади.

---

[1] И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется (Еккл. 4: 12).